Неточные совпадения
— Плачет и плачет! — удивленно, весело воскликнул Николай, строгая
ножом длинную палку. — Баба даже не способна столько плакать!
Встал бывший прокурор Китаев,
длинный, чернобородый, с лысиной, протертой в густых волосах, постучал
ножом по горлышку бутылки и заговорил осуждающим, холодным голосом...
Я трогал его
длинным и, как бритва, острым
ножом то с той, то с другой стороны, стал резать, и
нож ушел в глубину до половины куска.
Пока он ел, я продолжал его рассматривать. У его пояса висел охотничий
нож. Очевидно, это был охотник. Руки его были загрубелые, исцарапанные. Такие же, но еще более глубокие царапины лежали на лице: одна на лбу, а другая на щеке около уха. Незнакомец снял повязку, и я увидел, что голова его покрыта густыми русыми волосами; они росли в беспорядке и свешивались по сторонам
длинными прядями.
Я слышал, как он ударил ее, бросился в комнату и увидал, что мать, упав на колени, оперлась спиною и локтями о стул, выгнув грудь, закинув голову, хрипя и страшно блестя глазами, а он, чисто одетый, в новом мундире, бьет ее в грудь
длинной своей ногою. Я схватил со стола
нож с костяной ручкой в серебре, — им резали хлеб, это была единственная вещь, оставшаяся у матери после моего отца, — схватил и со всею силою ударил вотчима в бок.
Я не успел ответить, как она, схватив меня за волосы, взяла в другую руку
длинный гибкий
нож, сделанный из пилы, и с размаха несколько раз ударила меня плашмя, —
нож вырвался из руки у нее.
Маленькая не по росту голова, малокровное и узкое лицо, формой своей напоминавшее лезвие
ножа,
длинные изжелта-белые волосы, светло-голубые, без всякого блеска (словно пустые) глаза, тонкие, едва окрашенные губы,
длинные, как у орангутанга, мотающиеся руки и, наконец, колеблющаяся, неверная походка (точно он не ходил, а шлялся) — все свидетельствовало о каком-то ненормальном состоянии, которое близко граничило с невменяемостью.
Как
ножом пó сердцу полоснуло Алексея от этих слов старорусского «жáльного плача»… Заговорила в нем совесть, ноги подкосились, и как осиновый лист он затрясся… Мельтешит перед ним
длинный поезд кибиток, таратаек, крестьянских телег; шагом едут они за покойницей…
— Кушай, батюшка! Больше угощать нечем… — сказала она зевая, затем порылась в столе и достала оттуда
длинный острый ножик, очень похожий на те
ножи, какими на постоялых дворах разбойники режут купцов. — Кушай, батюшка!
Он прошел в столовую. Там уже набралось много народа; почти все места за
длинным, покрытым клеенкой столом были заняты. Синий табачный дым колыхался в воздухе. Пахло горелым маслом из кухни. Две или три группы офицеров уже начинали выпивать и закусывать. Кое-кто читал газеты. Густой и пестрый шум голосов сливался со стуком
ножей, щелканьем бильярдных шаров и хлопаньем кухонной двери. По ногам тянуло холодом из сеней.
Сидя в кухне и потирая избитую голову, я быстро догадался, что пострадал зря:
нож был тупой, им даже хлеба кусок трудно отрезать, а уж кожу — никак не прорежешь; мне не нужно было влезать на спину хозяина, я мог бы разбить стекло со стула и, наконец, удобнее было снять крючок взрослому — руки у него
длиннее.
Иваныч подал мне
нож особого устройства, напоминающий большой скобль, только с одной
длинной рукоятью посредине.
Мастерица ударного конвейера, товарищ Матюхина, быстро раскладывает по
длинному столу конвейера кожаные нагрудники и нужные для каждой операции инструменты:
ножи, ролики, штитцеры с зубчатыми колесиками.
Ест попик торопливо,
нож, вилку — роняет, хлеб крошит, шарики вертит из мякиша и лепит их по краю тарелки, а попадья молча снимает их
длинными пальцами и всё время следит за ним, как мать за ребёнком, то салфетку на шее поправит, то хлеб подсунет под руку, рукав ряски завернёт и — всё молча.
Вслед за тем он вырезал
ножом брюхо-ногу хитона, имеющую вид розовато-белого
длинного тельца, и с аппетитом стал ее жевать.
Он, не торопясь, пошёл на мальчика, уставив в лицо его свои круглые, злые глаза. Но Илья встал на ноги, твёрдым движением взял с прилавка
длинный и тонкий
нож и сказал...
Лунёв молча кивнул ей головой, отказывая в милостыне. По улице в жарком воздухе колебался шум трудового дня. Казалось, топится огромная печь, трещат дрова, пожираемые огнём, и дышат знойным пламенем. Гремит железо — это едут ломовики:
длинные полосы, свешиваясь с телег, задевают за камни мостовой, взвизгивают, как от боли, ревут, гудят. Точильщик точит
ножи — злой, шипящий звук режет воздух…
Больному собирают сзади на шее кожу рукой, сколько можно захватить, протыкают все захваченное тело
ножом, отчего происходит широкая и
длинная рана по всему затылку, и продевают в эту рану холстинную тесемку, довольно широкую, почти в палец; потом каждый день, в определенный час, эту тесемку передергивают в ране, так что как будто вновь ее разрезают, чтоб рана вечно гноилась и не заживала.
«Надоела ты мне, говорю; молись богу!» Да как схвачу ее за волосы: косы-то были такие толстые,
длинные, на руку их замотал, да сзади ее с обеих сторон коленками придавил, вынул
нож, голову-то ей загнул назад, да как тилисну по горлу
ножом…
На тротуаре в тени большого дома сидят, готовясь обедать, четверо мостовщиков — серые, сухие и крепкие камни. Седой старик, покрытый пылью, точно пеплом осыпан, прищурив хищный, зоркий глаз, режет
ножом длинный хлеб, следя, чтобы каждый кусок был не меньше другого. На голове у него красный вязаный колпак с кистью, она падает ему на лицо, старик встряхивает большой, апостольской головою, и его
длинный нос попугая сопит, раздуваются ноздри.
— А вот и кубики. Их мы сейчас резать будем! — показал на столы кавказец и подал Луговскому
нож особого устройства, напоминающий отчасти плотнический инструмент «скобель», только с
длинной ручкой посредине.
— Мне говорил один очень хорошо знающий его человек, — начал барон, потупляясь и слегка дотрогиваясь своими красивыми,
длинными руками до серебряных черенков вилки и
ножа (голос барона был при этом как бы несколько нерешителен, может быть, потому, что высокопоставленные лица иногда не любят, чтобы низшие лица резко выражались о других высокопоставленных лицах), — что он вовсе не так умен, как об нем обыкновенно говорят.
Некоторые из них стегали себя многохвостыми плетками из кожи носорога, другие наносили себе короткими
ножами в грудь и в плечи
длинные кровавые раны, третьи пальцами разрывали себе рты, надрывали себе уши и царапали лица ногтями.
Когда она прошла мимо Евсея, не заметив его, он невольно потянулся за нею, подошёл к двери в кухню, заглянул туда и оцепенел от ужаса: поставив свечу на стол, женщина держала в руке большой кухонный
нож и пробовала пальцем остроту его лезвия. Потом, нагнув голову, она дотронулась руками до своей полной шеи около уха, поискала на ней чего-то
длинными пальцами, тяжело вздохнув, тихо положила
нож на стол, и руки её опустились вдоль тела…
— Я уже слышал, что вам нужно! — отвечал захваченный. — Если не верите, что я охотно предаюсь вам, то обезоружьте меня: вот мой меч, — говорил он, срывая его с цепи и бросая под ноги лошади Бернгарда. — А вот еще и
нож, — продолжал он, вытаскивая из-под полы своего распахнутого кожуха
длинный двуострый
нож с четверосторонним клинком. — Им не давал я никогда промаха и сколько жизней повыхватил у врагов своих — не перечтешь. Теперь я весь наголо.
Малюта не успел окончить своей мысли, как деревянный щит был отодвинут от двери шалаша чьею-то рукою и на его пороге появилась, освещенная ворвавшимися в шалаш снопом лунного света, Татьяна, с блестевшим в руке
длинным лезвием
ножа.
— Я уже слышал, что вам нужно, — отвечал захваченный. — Если не поверите, что я охотно предаюсь вам, то обезоружьте меня, вот мой меч, — говорил он, срывая его с цепи и бросая под ноги лошади Бернгарда. — А вот еще и
нож, — продолжал он, вытаскивая из-под полы своего распахнутого кожуха
длинный двуострый
нож с четверосторонним клинком. — Им не давал я никогда промаха и сколько жизней повыхватил у врагов своих — не перечтешь. Теперь я весь наголо.
Сом же представлял из себя огромного черного пса на
длинных ногах и с хвостом, жестким, как палка. За обедом и за чаем он обыкновенно ходил молча под столом и стучал хвостом по сапогам и по ножкам стола. Это был добрый, глупый пес, но Никитин терпеть его не мог за то, что он имел привычку класть свою морду на колени обедающим и пачкать слюною брюки. Никитин не раз пробовал бить его по большому лбу колодкой
ножа, щелкал по носу, бранился, жаловался, но ничто не спасало его брюк от пятен.
— А дальше… да что уж тут… сами подумайте: ведь их всего-то пять человек, а нас двенадцать. Да еще думали они нас сонных накрыть, все равно как тетеревей, а вместо того мы им и оглянуться-то и собраться в кучу не дали…
Ножи у нас
длинные…
Лицо эфиопа, два
длинные зуба блестят в темной пасти раскрытого рта; седые космы падают с головы густыми прядями; сухая темная грудь открыта от шеи до пояса, и юбка зашароварена в широкие пестрые порты, а в руках… в руках и у той и у другой по
ножу.
В столовой
длинный, накрытый свежей скатертью, стол уставлялся при помощи Гаврилы и его внучки Нюши взятой откуда-то на прокат посудой. В кухне приглашенный на этот день повар ожесточенно выстукивал
ножами какой-то однотонный мотив. Два официанта бесшумно скользили по комнатам. Сама генеральша (действительного статского советника Сокольского прислуга называла генералом, как и жену его генеральшей), встретила детей и Дашу с томной усталой улыбкой и с флаконом нюхательного спирта в руке...